Мышь плывёт

И вот, я снова здесь, мой дорогой абстрактный читатель. Что из этого следует? Что я должен (наверное исключительно самому себе) ещё один миф. Ну чтож, центральное сердце всё ещё бьётся, всё ещё течёт рекой космическая хмельная слизь — значит я всё ещё могу рассказать очередную сказку.

Маленький мышонок послушно плыл на незнакомом листике. Плыл он по океану размером с лужу или по луже размером с океан — мне неизвестно. Но плыл он не по глади, а в самой толще воды. И плыл он так не потому, что тонул, а потому, что глади у той воды и вовсе не было. Плыл так мышонок, плыл, а часы, проплывающие по соседству, показывали 22:08. И всё у мышонка было хорошо, но тут вода расплескалась, разошлась, будто перед рождением бога. Это осьминог, чей возраст не поддаётся счёту, мощным рывком промчался возле мышонка. Образовавшийся водный поток подхватил мышонка и унёс его ещё глубже.

Грызун, погрузившись глубоко под воду, из опаски закрыл глаза. Когда открыл их, всё вокруг было не так. Стало холоднее, страшнее, а полюбившегося незнакомого листика уже не было. Зато появились три предмета: лестница, ведущая куда-то вверх и выглядящая слишком устойчивой и стабильной для вещи, которой стоило бы доверять под водой; какой-то исписанный листок бумаги и яйцо. Читать мышонок не умел, лестнице он благоразумно не доверял, а яйцо было таким манящим, загадочным, но очень пыльным. Мышонок протянул лапки, чтобы его обтереть, но тут оно треснуло.

Выбравшись из оков своей прежней колыбели, расправив все шесть своих крыльев, великий страж направился далеко вверх вслед за лестницей, которой не стоит доверять, не выронив ни одного намёка на благодарность. Мышонок от такого хамства рухнул в осколок скорлупы стража и поплыл дальше.

И мышонок плыл, сердце его сжималось. Он пережил встречу с моллюском и зародышем стража одновременно. Вряд ли кто-то из мест прежней жизни мышонка смог бы подобное, но грызуна всё ещё трясло от страха. Однако мысли нашего героя прервали.

— Эй, — окликнул его откуда-то сзади низкий старческий голос.

Мышонок повернулся и уставился. Вокруг него была прекрасная картина: цветы с глазами росли тут и там, под ними плавали угрюмые рыбы, над цветами летали фрикадельки, на них сидели старики, играли в карты, а потом бросали их вниз.

— Кто вы? — с недоумением спросил мышонок.

— Если карта ложится и в том наша воля, то в чём воля самой карты? — сказал один из стариков, бросив карту вниз. Карту поймала рыба и ответила:

— В том как упасть.
Рыба поглотила карту и тут же, словно топор, погрузилась куда-то в бездну. На её месте вырос цветок, который тоже встрял в диалог:

— Вздор, это всё бред. Этого не может быть, вы лжёте! Хотя страх этой мыши похож на искренность. За это я отблагодарю её.

Цветок оторвал один из своих листьев. Мышь, перебравшись на своё новое судно, поплыл дальше.

Вскоре мышонок доплыл до границы миров, где двуглавый змей вечно пожирал и изрыгал своё тело. Мышонку было очень страшно; он не знал, что ему делать, и просто завернулся в клубочек, крепко сжав свой хвост лапками, пытаясь закрыться от всего непонятного ужаса, что творился с ним. Но тут золотая лира заиграла среди мрака, а мёртвые челюсти черепа задвигались, извергая прелестную песню:

Спи, мрачный путник, в тени,
Я вспомню прекрасные дни.
Из вечных моллюсковых царств
Начался наш робкий рассказ.
Коробка была впредь всего,
Извергла она полотно
Для многих святых, разных битв,
Надежд и мечтаний, молитв.
Но подвиг коробки благой
Был равен бы песне немой,
Не будь рассказа у того
Конца нужного своего.
Всё тлеет и клонится в сон,
Оставив другим жизни трон.
И путнику не ускользнуть —
И здесь всё ж придётся уснуть.

Когда череп и лира замолкли, мышонок уже смиренно и так глубоко спал. Мышонок долго спал и не просыпался. Вскоре его кожа погрубела и почернела. Здесь история мышонка кончилась: цветы ещё качались, петляя своими глазами в поисках чего-то давно забытого, стражи вылуплялись, старики играли в карты, а боги продолжали воевать. И только где-то на самом краю мира, где начинается вечное царство моллюсков, у двухглавого змея, вечно поглощающего и изрыгающего своё тело, теперь было на одну чешуйку больше.