Маленькое облачко, жило где-то на просторах метафизического плана, у облачка было пара пороков, оно было очень любопытным и имело красный цвет. Это очень печалило облачко, оно видело многое, оно не хотело этого видеть. Однако ему не удавалось подавить в себе своё любопытство, и всегда это преводило к страданию. Облачко знало: облакам зрение дано не для потаканию своему любопытству, облака лишь стражи метафизического плана, познание—задача богов и жителей более низших миров. Но облачко не могло с собой ничего поделать. Когда оно формировалось в виде стража ,её скорлупу разбили слишком рано, оно успело обрести зрение, но не успело отчиститься от страстей и стать истинным хранителем своего плана.
В отчаянии оно отправилось в царство безмерности и распада в Великий Мицелий. «Там мне и место»,— думало облачко и в печале плыло мимо «Бара трансцендентных не улиток» прямиком к двери неизвестного назначения, что вела в самые глубины царства славного Спорыча.
Внутри облачко видело занимательные вещи. Внутри всё пахло тотальностью и звучало болезненностью, каждый образ внутри был возведён в абсолют и в слепом неистовстве был направлен на вечную войну друг с другом. В любой другой момент облачко бы решило что безумно оно, но сейчас всё вопило о своём безумии столь искренне, что облачко не решилось спорить.
Дефектный страж летел себе в даль, думая об происходящем, вдруг оно заметило старика, что рылся в куче себе подобных. Облачко решило поговорить с ним. —Здравствуйте, зачем вы копаетесь в червях?— поинтересовалось облачко —Облачка не разговаривают— угрюмо заметил старик. Как только старичок промолвил это, он положил лопату, снял одежду и шляпу, расправил крылья и полетел. Облачку было интересен этот старик, оно помечалось вслед за ним, и оно даже не заметило как позади вылез ещё червь, взял лопату, надел одежду и шляпу и продолжил копаться в червях.
Продолжение следует?3
И вот, я снова здесь, мой дорогой абстрактный читатель. Что из этого следует? Что я должен (наверное исключительно самому себе) ещё один миф. Ну чтож, центральное сердце всё ещё бьётся, всё ещё течёт рекой космическая хмельная слизь — значит я всё ещё могу рассказать очередную сказку.
Маленький мышонок послушно плыл на незнакомом листике. Плыл он по океану размером с лужу или по луже размером с океан — мне неизвестно. Но плыл он не по глади, а в самой толще воды. И плыл он так не потому, что тонул, а потому, что глади у той воды и вовсе не было. Плыл так мышонок, плыл, а часы, проплывающие по соседству, показывали 22:08. И всё у мышонка было хорошо, но тут вода расплескалась, разошлась, будто перед рождением бога. Это осьминог, чей возраст не поддаётся счёту, мощным рывком промчался возле мышонка. Образовавшийся водный поток подхватил мышонка и унёс его ещё глубже.
Грызун, погрузившись глубоко под воду, из опаски закрыл глаза. Когда открыл их, всё вокруг было не так. Стало холоднее, страшнее, а полюбившегося незнакомого листика уже не было. Зато появились три предмета: лестница, ведущая куда-то вверх и выглядящая слишком устойчивой и стабильной для вещи, которой стоило бы доверять под водой; какой-то исписанный листок бумаги и яйцо. Читать мышонок не умел, лестнице он благоразумно не доверял, а яйцо было таким манящим, загадочным, но очень пыльным. Мышонок протянул лапки, чтобы его обтереть, но тут оно треснуло.
Выбравшись из оков своей прежней колыбели, расправив все шесть своих крыльев, великий страж направился далеко вверх вслед за лестницей, которой не стоит доверять, не выронив ни одного намёка на благодарность. Мышонок от такого хамства рухнул в осколок скорлупы стража и поплыл дальше.
И мышонок плыл, сердце его сжималось. Он пережил встречу с моллюском и зародышем стража одновременно. Вряд ли кто-то из мест прежней жизни мышонка смог бы подобное, но грызуна всё ещё трясло от страха. Однако мысли нашего героя прервали.
— Эй, — окликнул его откуда-то сзади низкий старческий голос.
Мышонок повернулся и уставился. Вокруг него была прекрасная картина: цветы с глазами росли тут и там, под ними плавали угрюмые рыбы, над цветами летали фрикадельки, на них сидели старики, играли в карты, а потом бросали их вниз.
— Кто вы? — с недоумением спросил мышонок.
— Если карта ложится и в том наша воля, то в чём воля самой карты? — сказал один из стариков, бросив карту вниз. Карту поймала рыба и ответила:
— В том как упасть.
Рыба поглотила карту и тут же, словно топор, погрузилась куда-то в бездну. На её месте вырос цветок, который тоже встрял в диалог:
— Вздор, это всё бред. Этого не может быть, вы лжёте! Хотя страх этой мыши похож на искренность. За это я отблагодарю её.
Цветок оторвал один из своих листьев. Мышь, перебравшись на своё новое судно, поплыл дальше.
Вскоре мышонок доплыл до границы миров, где двуглавый змей вечно пожирал и изрыгал своё тело. Мышонку было очень страшно; он не знал, что ему делать, и просто завернулся в клубочек, крепко сжав свой хвост лапками, пытаясь закрыться от всего непонятного ужаса, что творился с ним. Но тут золотая лира заиграла среди мрака, а мёртвые челюсти черепа задвигались, извергая прелестную песню:
Спи, мрачный путник, в тени,
Я вспомню прекрасные дни.
Из вечных моллюсковых царств
Начался наш робкий рассказ.
Коробка была впредь всего,
Извергла она полотно
Для многих святых, разных битв,
Надежд и мечтаний, молитв.
Но подвиг коробки благой
Был равен бы песне немой,
Не будь рассказа у того
Конца нужного своего.
Всё тлеет и клонится в сон,
Оставив другим жизни трон.
И путнику не ускользнуть —
И здесь всё ж придётся уснуть.
Когда череп и лира замолкли, мышонок уже смиренно и так глубоко спал. Мышонок долго спал и не просыпался. Вскоре его кожа погрубела и почернела. Здесь история мышонка кончилась: цветы ещё качались, петляя своими глазами в поисках чего-то давно забытого, стражи вылуплялись, старики играли в карты, а боги продолжали воевать. И только где-то на самом краю мира, где начинается вечное царство моллюсков, у двухглавого змея, вечно поглощающего и изрыгающего своё тело, теперь было на одну чешуйку больше.
Впечатления ?4
Снова здравствуй ,читатель,
Вновь дарю я привет,
И о чём этот пост должен дать я ответ.
Но постой, не спеши,
К чему здесь суета?
Давай лучше затянем миг введения
Много здесь тем безумных,
Али празных каких,
Но ведь так интересен,
Вступлений наш миг.
Я не буду тревожить своей речью тебя
Я уйду на немного, и продолжу тогда
Заурядность
Остатки златых черепах. Эх великая цивилизация была-то.
Ладно, я вернулся. Куда я уходил? Неважно куда я уходил, важно, что я вернулся и могу с тобой поговорить о чем-то. А поговорю я о сказках. Тебе нравиться сказки? Независимо от ответа я расскажу одну, точнее присказку не сказку, ибо всё впереди, а банальную логику повествования (от начала, до конца) соблюдать надо. Хотя ничего тебе не мешает сделать всё наоборот и долистать до конца поста, и начать читать там.
В общем слушай.
Когда-то в отражении лужи , что иссыхала на молочаевом поле, рядом с котом, что искал с кем поговорить ,я видел мир. Он был толи непонятным, толи непонятым, толи заурядным, толи великим, вроде широким, да всё-таки узким, вроде небесным, да был под землёй, вроде не существовала его вовсе, но это другой разговор. Тогда я захотел рассказать кому-то о мире, пошёл я сразу к коту, но кот меня не слушал, а всё болтал о своих цветах да песнях, пошёл я к отцу, а он меня послушал, да не
дельно, не суразно как-то. Тогда нашёл я незнакомца, и теперь вещаю ему через какие-то космические, великие, паучьи нити. Это было так, но важно не это, важна лужа. А в луже был бар с 8 богами. И сидели боги , да пировали, да сказки сказывали , да споры затевали. Как нагрянет какой спор, так и сказка нова сотвориться. Богов было 8, каждый равен другому, да ласков. И вот они, предстали перед вами в своей творческой красе.
Сметанник. Заведует самоорганизации всякой материи в системы, и всякого единства . Сам является космической бурлящей пеной, являющей собой совокупность сознаний каждой разумной вселенной (Да, такие имеют место в сказочной луже) ,бережно упакованный в невероятно крутой стальной тазик™.
Спорыч. Покровительствует всеми противоречиями, каждой антиномией и дихотомией , что есть в этом мире, покровительствует распадом и рождением, является воплощением черезмерности, гипертрофированности. Сам является представителем святейшего мицелия, что пронизывает три мира до основания. У грибов свой юмор.
Скрижалосс. Покровительствует всеми объективными законами и закономерностями, а также договорённостями всяких разумных существ, а также задаёт нормы, является воплощением умеренности. Сам из рода каменных колоссов. Камни не таят секреты, просто их ещё никто не спрашивал так как им нужно.
Эйдос. Покровитель психического плана бытия, всевозможных внутренних миров всяких обитателей этой сказки. Его эго распространяется на три отдельных вселенных, довольно высокомерен. Друг космосовы, Старший брат Шуршика.
Шуршик, покровитель природного пласта бытия. Младший брат Эйдоса.
... Бог, что не нуждается в имени. Всё сущность чистой пустоты ,недосягаемого небытия, сконцентрировалось в этом мире, приняв облик улитки. Их цель—поиграть в гляделки.
Коробка, не нуждается в представлении. Вневременно и пространства исполняет желания самых отчаянных существ.
Муршлер. Бог хауса и предела. Божественный судья, будучи отрицанием всех прочих богов с их структурой, стоит выше их и имеет силы уничтожить всякую структуру. Но, боги—обязательное условие существования Муршлера, ибо не может быть хаоса без порядка. Так для своего выживания обязан поддерживать паритет между всеми богами и сдерживать жестокие войны между ними. Владыка отдалённых вселенных.
Вот и конец призкаске. Но вы так и не ответили, вы любите сказки? (хотите продолжение этой?)3
