Я стою на неухоженном балконе дома и смотрю, как снег с дождем размазывает улицы города в грязную акварель. У меня есть только пачка сигарет в кармане и некая серая пелена и густая, как смола, звенящая тишина внутри.
Мир не серый. Серый — это цвет. Это хоть что-то. Мир он как экран телефона с выгоревшими пикселями, по крайней мере я вижу его именно таким. Он горит в безумной агонии. И я смотрю на него сквозь толстое, вязкое желе, которым заполнена моя черепная коробка.
Могу ли я назвать свой ментальный рассудок ямой? Не знаю. Яма подразумевает стены, дно, некую структуру. А в сердце моем бездна. Не падение в нее, а состояние вечного заточения в ее центре. Нет верха, нет низа. Есть только бесконечное, давящее со всех сторон ничего. Воздух здесь густой, как сироп, и каждый вдох — это усилие, на которое уходят последние крохи неведомой энергии. Дышать — все равно что пытаться накачать легкие жидким свинцом.
Сейчас модно ставить себе категоричные диагнозы такие как депрессия, СДВГ и прочие. Но эти слова пусты, и зачастую не подкреплены ничем. Они не передают истины. Истина в том, что я — мотылек, который обжег свои крылья об огонь свечи, и как бы не старался, шанса взлететь уже не предоставится. Я ощущаю себя как механизм, которому заклинило кнопку выкл, но который по инерции продолжает исполнять свою программу: сердце слабо бьется, легкие сжимаются, а нейроны подают какие-то жалкие, затухающие сигналы. Тот, кто когда-то был мной, исчез. Осталась лишь оболочка, запертая в капсуле собственного черепа. И все попытки откатить себя к прежней формации, постоянно заканчиваются крахом, и я понимаю, что как раньше уже не будет. Но принять себя настоящим я не могу. Настоящий я слишком одинок, и каждая минута нахождения в этом теле причиняет сильные...боли?
Боль? Нет. Боль была бы благом. Боль — это сообщение. Это крик нервов о том, что они функционируют и живы. Я же не чувствую ничего. Абсолютно. Разумеется, я могу провести ножом по запястью и наблюдать, как выступает линия черной крови, с тем же любопытством, с каким смотрел бы на протекающую трубу в ванной. Сигналы не доходят. Провода перерезаны. Я не ощущаю ровным счетом ничего.
Воспоминания — это пустые картинки из прошлого. Это чужие фотографии, найденные на помойке. Я вижу лица бывших лучших друзей, улыбки родителей, места, где я вырос. Я знаю, что все это логически должно быть связано со мной. Но связи нет. Это как читать сценарий к фильму, в котором ты никогда не снимался. Тот парень, который смеялся громче всех, любил до конца, горевал по мелочам, строил планы будущее — он был словно кем-то другим. Он оставил после себя лишь этот холодный, опустевший скелет из плоти и костей, который я теперь вынужден донашивать.
Время не линейно. Оно сгустилось в одну сплошную, неизменную точку. Вечное сейчас и постоянное никогда. Прошлое отрезано, будущего не существует. Есть только этот бесконечно длящийся миг тяжести, тишины и пустоты. Часы на стене тикают, но их тиканье — не отсчет секунд, а просто бессмысленный шум, капанье воды в затопленном подвале.
Иногда, сквозь эту черную дыру, доносится эхо извне. Звонок телефона. Смех за стеной. Это не раздражает. Это пугает. Это напоминание о том, что где-то там существует иной, живой мир, к которому я потерял все известные пароли. Люди в том мире говорят на языке, которого я не понимаю. Их эмоции — это сложные символы, смысл которых я могу лишь холодно анализировать, но никогда не прочувствовать. Они — живые, а я — призрак, застрявший на последнем кругу ада.
Самое ужасное — это рефлексия. Способность видеть это свое состояние со стороны. Я имею сознание, наблюдающее за распадом собственного носителя. Я вижу, как ржавеют шестеренки, как тускнеет экран, как отваливаются куски когда-то сложной конструкции. И я не могу ничего сделать. Воля парализована. Любая попытка пошевелиться, чтобы что-то изменить, требует энергии, которой нет. Ее вычерпали до дна.
Я не желаю смерти. Желания исчезли вместе со всеми остальными. Я просто не могу больше так существовать. Это не жизнь. Это — продвинутая форма разложения, при которой тело еще не осмелилось последовать за духом.
И так проходит день. Ночь. Снова день. И опять ночь. Для меня они слились в один нескончаемый временной поток. Я ощущаю себя камнем на дне реки. Вода жизни обтекает меня, не задевая. Во мне нет ничего, кроме гула абсолютной пустоты. Это не страдание. Это — небытие, которое почему-то осознает само себя. И в этом — самый чудовищный парадокс моего существования.
Тьма снаружи давно совпала с тьмой внутри. И я молюсь не о свете — я молюсь о том, чтобы погасло наконец это жалкое, одинокое сознание, которое обречено вечно наблюдать за этой тьмой. Чтобы наступила тишина, в которой не будет даже эха моих нескончаемых мыслей.
Порой, самое темное время — перед рассветом, но это не значит, что рассвет настанет. Я уже не верю, что однажды увижу этот пресловутый рассвет. Лучше станет тем, кому и так хорошо, а мне всегда невыносимо плохо.
Оставь меня одного мой милый друг, и молча наблюдай, за тем как навек мои закроются глаза и изуродованное сердце наконец обретет покой.
