Темная сторона Пикуко — Gexograf

Восхождение на костях

Гексограф, тогда еще глава маргинальной партии «СНП», не просто устранял конкурентов. Он их «стирал с карты». Буквально. Журналисты-разоблачители бесследно исчезали, и вскоре после этого в любимой настольной игре Гексографа «Ни шагу назад, Красные!» появлялись новые, жутко детализированные фигурки солдатиков в неестественных позах.

Оппозиционные бизнесмены становились «донорами» для его тайных проектов — их капиталы исчезали, а тела находили иссушенными, будто из них высосали не только жизнь, но и саму душу. Говорили, что в подвалах его штаба пахло жженым сахаром и железом, а по ночам оттуда доносилось бормотание — то ли молитва, то ли заклинание на смеси древнего, дремучего наречия.

кошмар

Он пришел к власти, поставив ультиматум на фоне серии «необъяснимых» катастроф. Страна, уставшая от хаоса, увидела в его авторитарно-левой риторике «сильную руку». Он обещал «новый социализм», скрещенный с традиционными ценностями, ночь с пламенем костров, где сжигали чуждые книги, но не «Генерала-Адмирала» или «Властелина Колец» — эти эпосы о власти и порядке стояли на его личной полке рядом с «Капиталом» в кожаном переплете.

Сущность

Внешне Гексограф был обаятельным чудаком. Он обожал блины с черной икрой и сгущенкой, мог на полном серьезе обсуждать геополитику с набитым ртом драниками, а его страсть к фастфуду и засахаренным фруктам была легендарной. Он публично восхищался Россией и Беларусью, называя их «столпами континентальной стабильности», и копировал их риторику, но с более темным, оккультным подтекстом. На приватных собраниях пил за «силу земли», прикасаясь к старинной, испещренной рунами карте Симправии.

Его главная одержимость — стать «Топом-1» в политике, истории и географии. Не просто великим, а Единственным и Непревзойденным. Точкой отсчета. И для этого у него был особый инструмент.

ужас

Сумеречная борьба

Любимая игра Гексографа — «Сумеречная борьба» — перестала быть игрой. Он использовал ее карточную механику и логику «влияния» как модель для реального управления. Его аналитики, больше похожие на некромантов, рассчитывали не экономические индексы, а «показатели лояльности» и «коэффициенты страха» в каждом регионе. Но это был лишь поверхностный слой.

Настоящий ужас открывался в его личном кабинете, куда имели доступ лишь двое: он и его старый учитель истории, теперь — верховный жрец культа личности. Там, под неярким светом, лежала Большая Карта. Не бумажная, а выложенная на темном дереве инкрустацией из кости, волос и… засахаренных фруктов. Каждый город, каждый район был отмечен. И карта была живой. Когда в регионе подавляли инакомыслие, соответствующий фрагмент на карте темнел, а кость теплела.

Когда случалась «необъяснимая» смерть оппонента, на карте проступал крошечный рубиновый блик. Карта питалась страхом и смертью, а Гексограф, поедая засахаренные фрукты с ее поверхности, якобы впитывал силу и знания, «снятые» с душ его жертв. Он буквально пожирал свою страну, чтобы стать ее неоспоримой частью. Его цель — чтобы вся карта стала единым рубиново-черным монолитом, а его сознание растворилось в самом ландшафте Симправии, став ее вечным и ужасающим духом-покровителем.

древний артефакт 

Кошмар наяву

Для обычных людей кошмар был точечным, но неотвратимым. Люди начинали видеть сны — не свои. Им снились карты, горящие блины на сковороде размером с городскую площадь, и голос, одновременно сладкий (как засахаренный апельсин) и металлический, спрашивающий: «Где твое место на карте?». Проснувшись, многие обнаруживали у себя на теле, в случайном месте, странную отметину, похожую на родинку-контур Симправии. Эти «избранные» становились идеально лояльными. Без эмоций, без воли. Они были «влиянием», размещенным Гексографом в самой толще народа.

Диссиденты же сталкивались с другим. Их окружала география кошмара. Тени в переулках принимали очертания границ любимых Гексографом стран. В тарелке с супом могли всплыть очертания его профиля. А если они пытались бежать, то обнаруживали, что все дороги, по необъяснимой прихоти ГИБДД или внезапных «ремонтных работ», вели обратно в столицу. Страна сжималась вокруг них, как капкан.

верные подданые Гексографа 

Великая Блинная Кампания

Апогеем стала «Великая Блинная Кампания». Чтобы «консолидировать народ» и «отметить единство с братскими народами», Гексограф приказал испечь гигантский блин диаметром в километр на главном стадионе. Начинкой должны были стать «лучшие дары земли» — картошка для драников, тонны сахара и варенья. Но слухи ползли, что для «особой клейкости и исторической памяти» в тесто добавят пепел из крематориев его секретных лагерей и кровь «перевоспитанных» диссидентов.

В ночь перед мероприятием группа последних сопротивляющихся, среди которых был внук того самого учителя истории, пробралась в кабинет Гексографа. Они нашли Большую Карту. Она пульсировала, как живое сердце. Вместо того чтобы уничтожить ее, юноша, помня уроки деда, перевернул ее и начертил на обратной стороне, используя осколок засахаренного лимона как мел, иные границы — границы свободной Симправии, которой никогда не было, но которая могла бы быть. Он рисовал из любви к своей настоящей родине.

Карта взвыла. Древесина треснула, костяные фигурки рассыпались в пыль. По всей стране у «отмеченных» родинки-карты мгновенно исчезли, и они, очнувшись, в ужасе осознали годы своей зомби-жизни. Сам Гексограф, откусывавший в этот момент от засахаренного персика в своей резиденции, застыл. Его глаза стали похожи на две пустые, сухие картографические точки. Он не умер. Он перестал быть человеком. Его воля, сшитая с картой, распалась, но обрывки ее остались в памяти народа — как призрачная боль, как невыводимый шрам на теле страны.

Но что то мне кажется, он еще вернется...