СТРАХ ЗАБЫТЬ САМОГО СЕБЯ

Я начал вести этот дневник, потому что боюсь, что однажды не вспомню, кто его писал.

Меня зовут Игорь Семёнович. Мне шестьдесят четыре года. По крайней мере, так написано в моём паспорте, который я перечитываю каждое утро, сидя на краю постели. Это у меня вместо утренней зарядки. Открыть красную книжицу, провести пальцем по фотографии, где я — седой мужчина с уставшими глазами. Я узнаю его, но с каждым днём всё меньше. Он кажется мне чужим. Как актёр, играющий мою роль в плохом спектакле.

Врач в поликлинике, куда меня силком притащила дочь, сказал, что это «нейродегенеративные изменения». Красивое слово. Лучше бы он сказал правду: «В вашей голове поселился паук, Игорь Семёнович. Он плетёт паутину, и в ней застревают ваши мысли. А когда паутина станет достаточно плотной, она начнёт высасывать вас самого».

Я чувствую его присутствие.... 

Первые нити

Всё началось не с забытых ключей. Ключи забывают все. Всё началось с зеркала.

Три месяца назад, чистя зубы, я вдруг замер. Из глубины зеркального стекла на меня смотрел старик с перекошенным от ужаса лицом. Это был я, но я не узнал это выражение страха. Мой рот был открыт, в уголке губ запеклась белая паста, похожая на пену у бешеной собаки. Я не помнил, чтобы открывал рот. Я не помнил, чтобы испытывал ужас.

Я вытер лицо полотенцем, стараясь не смотреть в отражение. А когда взглянул снова, старик в зеркале улыбался. Ласково. Сочувственно. Как ребёнку. И от этой улыбки мне стало по-настоящему жутко. Потому что я не улыбался. С тех пор зеркала стали моими врагами. Однажды, проходя мимо трюмо в прихожей, я заметил, что отражение опаздывает. Я поднял руку — старик в зеркале поднял её на долю секунды позже. 

Я повесил на все зеркала простыни. Дочь плакала, срывала их, кричала, что это «всего лишь деменция». Но она не понимает. Это не «всего лишь». Это что-то, что встало между мной и моим отражением. Оно хочет занять моё место.

Ходящие по углам

Сегодня ночью я проснулся от того, что кто-то смотрит. Лунный свет рисовал на завешенной простыне тень от люстры — похожую на паука. В углу, у книжного шкафа, кто-то стоял. Я знал, что это не человек. У него не было лица, но он чего то ждал. Так долго и навязчиво.

Я включил ночник. В углу никого не было. Но книги на полке стояли не так. Я помню, что вчера ставил томик Набокова на место «Братьев Карамазовых». Сейчас «Карамазовы» снова стояли на виду. Я выскочил в коридор. Из комнаты дочери доносился шёпот. Я прижался ухом к двери...

— ...да, папа опять ходил ночью. Переставлял книги... Нет, не агрессивный, но он пугает меня... Он сказал утром, что Набоков — это его брат.

Я зажал рот рукой. Какой брат? У меня нет брата. Или был? Я попытался вызвать в памяти детство, но вместо лиц родителей и соседей по двору я увидел только серую, шевелящуюся массу, похожую на плесень. Паутина, чёрт бы её побрал. Она съела моё прошлое.

Я вернулся в комнату. В углу снова кто-то был. На этот раз ближе.

Я хотел закричать, но из горла вырвался только сиплый, старческий стон. Человек в углу подался вперёд, и в лунном свете я разглядел его одежду. Это была моя старая клетчатая рубашка. И брюки мои. И тапочки. Человек в углу был мной...

Голос изнутри

Дочь привела врача. Молодой, наглый, пахнет мятной жвачкой. Показывал карточки. Лошадь, дом, яблоко.

— Игорь Семёнович, назовите, пожалуйста, что вы видите.

— Пепелище, — сказал я. — Труп. Змея.

Врач переглянулся с дочерью. Идиоты. Они не видят, что лошадь на картинке — дохлая, из неё сыплются белые черви? Что дом — сгоревший, а в окне стоит тот самый человек в моей клетчатой рубашке и машет мне, завлекая меня как змей искуситель?

Потом врач спросил, какой сегодня день. Я хотел сказать «четверг», но с губ сорвалось: «День, который уже не имеет смысла».

Меня хотели госпитализировать. Я отказался. Я знаю, что будет в больнице. Там меня запрут в белой комнате с настоящими зеркалами, и тогда Тот, в клетчатой рубашке, окончательно выйдет из угла.

Я читал в интернете (пока ещё помню, как включить компьютер), что деменция — это когда в мозгу образуются клубки тау-белка. Учёные называют их «нейрофибриллярные клубки». Ложь. Это его паутина. Он плетёт её из моих нейронов, вяжет петли из моих воспоминаний.

Вчера я забыл, как зовут мою жену. Я помню её лицо, помню запах её волос, но имени нет. Вместо имени — шипение, как будто кто-то на старом магнитофоне стёр запись и поставил помехи. Я смотрел на её фотографию на стене (она умерла семь лет назад, я это помню, Слава Богу) и плакал. Я плакал, потому что любил её. Но я не знал, кого я люблю.

Провалы во времени

Самый страшный приступ случился сегодня днём. Я был в ванной. Я хотел умыться. Сорвал простыню с зеркала. И увидел там молодого себя.

Из зеркала на меня смотрел парень лет тридцати, с густой шевелюрой, в старой майке «Металлика». Тот Игорь, который водил дочку в первый класс, который таскал жену на руках по мокрому осеннему парку. Он был как ... живой?

— Ты кто? — спросил я отражение хрипло.

— Это ты кто, старый хрен? — ответил он. — Вали из моей ванной!

Я отшатнулся. Но он вдруг изменился в лице. Стал бледным, глаза расширились. Он смотрел на меня с ужасом и жалостью.

— Господи, — прошептал он. — Я что... я буду тобой? Это правда? Я сдохну там, в этой седой развалине?

Я смотрел на него и понимал: это не галлюцинация. Это пойманное в зеркальную ловушку эхо прошлого. И оно так же боится будущего, как я боюсь настоящего. Я разбил зеркало кулаком. Осколки брызнули в раковину, вперемешку с кровью. Молодой Игорь исчез. Остался только старик с порезанной рукой и безумными глазами.

Прибежала дочь. Она что-то кричала, вызывала скорую. А я сидел на полу и смеялся, потому что на одном из осколков зеркала отражалось моё лицо, но у него не было рта. Оно просто молчало. Как и я скоро замолчу навсегда.

Последний приют разума

Меня всё-таки привезли в больницу. Отделение для «буйных старичков». Здесь пахнет хлоркой, мочой и отчаянием. Меня привязали к койке мягкими ремнями, потому что я пытался выцарапать себе глаза. Но вы не понимаете — я не хотел ослепнуть. Я хотел перестать видеть то, что видят они.

По ночам в палате происходит это. Старуха с соседней койки, которая днём лежит овощем и пускает слюни, в три часа ночи встаёт. Она подходит к стене и начинает рисовать какие то странные символы. Она их прекрасно помнит. Она читает рассказы на латыни. Я слушаю, цепенея от ужаса. А утром она снова не помнит даже своего имени.

Сегодня ночью она подошла ко мне. Наклонилась к самому уху, обдав запахом гнилых зубов.

— Не бойся, — прошелестела она. — Скоро ты перестанешь бояться. Там, внутри, очень тихо. Только шелест. Это он вяжет.

— Кто? — спросил я.

— Ты, — ответила старуха. — Тот, кто придёт тебе на смену. Он уже здесь. Он ждёт, когда твоя оболочка ослабнет. Ты думал, что теряешь память? Нет, дурачок. Ты передаёшь её. Другому жильцу. Он вселяется в пустые комнаты твоего дома.

Она засмеялась беззубым ртом и вернулась в свою кровать.

Я лежу и смотрю в белый потолок. Где-то там, на границе зрения, колышется паутина. Она спускается всё ниже. Я больше не могу вспомнить лицо дочери. Я помню только клетчатую рубашку. И чувство, что когда-то я был счастлив.

Но хуже всего другое. Я начал забывать, что такое страх. А когда забуду окончательно — я стану Им. Тем, кто ходит по ночам, переставляет книги и рисует безумные схемы на стенах. Тем, кто улыбается из зеркала чужим ртом.

Сейчас ночь. В углу снова кто-то стоит. Он шагнул вперёд. На нём моя клетчатая рубашка. И у него моё лицо. Только молодое.

Он улыбается и протягивает мне руку. Он говорит, что его зовут Игорь.

Я уже не помню, как зовут меня. Поэтому я беру его за руку.

На этом записи в дневнике обрываются. На последней странице — странный рисунок, напоминающий паутину, и надпись:

«ОН ЗАНЯЛ МОЕ МЕСТО. НЕ СМОТРИТЕ В ЗЕРКАЛА».

Дневник найден медсестрой в палате № 6. Пациент Игорь Семёнович К. скончался сегодня утром от остановки сердца.